Forget ur runnin' I will find u cause I can see in the dark
Ей хотелось слышать оправданья, хотелось, чтобы он утешил ее, объяснил, хотелось кричать на него, заставить его вздрогнуть, лишь бы что-то произошло… но в то же время все ее существо противилось этому. Она мельком взглянула в зеркало, сама испугавшись увиденного – болезнь уже отчетливо проявилась на лице: фиолетовые круги под впавшими глазами, нездоровая бледность, а в контраст ей лихорадочный румянец на щеках, скулы теперь резко выделялись, а серебристые глаза казались бездушными стекляшками. Единственное, что придавало лицу мягкость – длинные пушистые ресницы.
Она выключила уже давно не нужный свет, и устало опустилась на край кровати, сжав руки, как от приступа боли, которую больше невозможно было выносить.
- Когда… - голос не слушался и сорвался на хрип, - когда все будет по-прежнему? – тихо спросила Николь и подняла глаза, полные грусти на Эндрю.
Он все это время стоял, привалившись плечом к стене, очерченный жестким светом, засунув руки в карманы брюк и внимательно изучая свои ботинки, будто мог найти там что-то интересное.
Он оторвался от своего занятия и прикрыл глаза. Повисла пугающая тишина. Теперь казалось, что в комнате никого нет, а эти два человека – лишь искаженное отражение мебели: без души и без эмоций. На них лился холодный рассвет, просачиваясь сквозь узкие окна. В этом ледяном и пугающем эхе нового утра, зависшем где-то между прошлым и будущим, билась в стекло ветка, создавая мнимую видимость движения и жизни.
- Не знаю, – Николь вздрогнула от звука его голоса. – Я честно не знаю.
Николь медленно легла на кровать, уставившись в потолок, который весьма своеобразно запечатлел на себе признаки их горя – четкие желтые разводы, сейчас казавшиеся белесыми, сплетались в причудливые узоры на нем.
"Сколько же тогда никотина в нас?" – подумала девушка, сама пугаясь своих мыслей.
Она слышала, как Эндрю наконец-то оторвался от стены, слышала, как он подошел к кровати и осторожно лег рядом. Николь не повернулась и знала, что он тоже сейчас не смотрит на нее. Их сблизило/соединило/спутало между собой горе, сделав больше не нужным взгляды – они и так прекрасно знали, что отражает лицо каждого: боль.
Стало безумно холодно. Вдруг, будто все покрылось льдом, и внезапно пришел февраль с его пронизывающими ветрами, заставляя двух молодых людей, окоченев, раствориться в тишине.
Не отдавая отчета своим поступкам, Николь повернулась к Эндрю, потянулась и прикоснулась к нему, в тот же самый миг он протянул к ней руки и притянул к себе. И темнота, в которой они так отчаянно нуждались, скрыла их, обвившихся друг вокруг друга и вокруг призрака того, кого они оба любили. Обнявшись, как дети, они уснули.
Она выключила уже давно не нужный свет, и устало опустилась на край кровати, сжав руки, как от приступа боли, которую больше невозможно было выносить.
- Когда… - голос не слушался и сорвался на хрип, - когда все будет по-прежнему? – тихо спросила Николь и подняла глаза, полные грусти на Эндрю.
Он все это время стоял, привалившись плечом к стене, очерченный жестким светом, засунув руки в карманы брюк и внимательно изучая свои ботинки, будто мог найти там что-то интересное.
Он оторвался от своего занятия и прикрыл глаза. Повисла пугающая тишина. Теперь казалось, что в комнате никого нет, а эти два человека – лишь искаженное отражение мебели: без души и без эмоций. На них лился холодный рассвет, просачиваясь сквозь узкие окна. В этом ледяном и пугающем эхе нового утра, зависшем где-то между прошлым и будущим, билась в стекло ветка, создавая мнимую видимость движения и жизни.
- Не знаю, – Николь вздрогнула от звука его голоса. – Я честно не знаю.
Николь медленно легла на кровать, уставившись в потолок, который весьма своеобразно запечатлел на себе признаки их горя – четкие желтые разводы, сейчас казавшиеся белесыми, сплетались в причудливые узоры на нем.
"Сколько же тогда никотина в нас?" – подумала девушка, сама пугаясь своих мыслей.
Она слышала, как Эндрю наконец-то оторвался от стены, слышала, как он подошел к кровати и осторожно лег рядом. Николь не повернулась и знала, что он тоже сейчас не смотрит на нее. Их сблизило/соединило/спутало между собой горе, сделав больше не нужным взгляды – они и так прекрасно знали, что отражает лицо каждого: боль.
Стало безумно холодно. Вдруг, будто все покрылось льдом, и внезапно пришел февраль с его пронизывающими ветрами, заставляя двух молодых людей, окоченев, раствориться в тишине.
Не отдавая отчета своим поступкам, Николь повернулась к Эндрю, потянулась и прикоснулась к нему, в тот же самый миг он протянул к ней руки и притянул к себе. И темнота, в которой они так отчаянно нуждались, скрыла их, обвившихся друг вокруг друга и вокруг призрака того, кого они оба любили. Обнявшись, как дети, они уснули.